December 6th, 2012

Александр Самоваров о Василие Белове. Замечательная статья

Белов был элитарным писателем. И это была драма пресловутых деревенщиков, к которым относили и Белова. Народ их не особо читал, их читала почвенная русско-советская интеллигенция. Даже с Шукшиным было то же самое. Он служил русскому народу, любил его, боролся за его интересы, но говорят, что даже в его родном селе к нему «народ» относился не очень. Народ не видел себя в его текстах, народ увидел себя только тогда, когда Шукшин снял «Калину красную», мелодраму, когда он «народу» все начал объяснять на понятном для него языке. Не сними он этот фильм, то и не было никакой славы народной у Василия Макарыча.

В любом «народе» есть два народа. Массы, толпа и элита этого народа, в данном случае под элитой я понимаю мыслителей, интеллектуалов, сознательно служащих своему народу. Русский народ холоден к своей элите. Безразличен. Поэтому он до сих пор и не состоялся. Но элита она потому и элита, что ей, может быть, и тоскливо от этого безразличия, но она служит народу не за ордена, а потому что иначе не может существовать.

У Белова не было своей «Калины красной». Хотя его проза по своим художественным достоинствам сравнима с лучшими образцами русской литературы. Белов транслировал крики «sos» уже погибшего русского крестьянства. Все пресловутые «деревенщики» отдавали долги тому великому русскому крестьянскому миру.

Тут надо кое-что напомнить тем, кто все забыл, а многим и заново рассказать, что они помнить и знать не могут. Сейчас ведь стоит написать какие-то критические слова в адрес СССР, как следует мгновенная реакция людей, осатаневших от отсутствия хоть какой-то нравственности в нашей жизни. Стоит написать правду об СССР, как тут же в ответ вой – замолчи, мы не хотим это слушать, наш СССР был хорошим!

Это просто истерика, истерика людей, сбитых с толку.

«Деревенщиков» пробудил к жизни ХХ съезд партии КПСС, на котором осудили культ личности Сталина. Тогдашние думающие молодые люди поняли, что есть нечто… нечто кроме социализма, Ленина, Сталина… Есть нечто, что выше, чем истины, которые внушали тогда молодежи.

Поколение, к которому принадлежал Василий Белов, родилось в 30- годы, никому так коммунисты не промыли мозги, как им. Если предыдущие поколения, либо помнили о дореволюционной России, либо жили еще в исторической России, то эти молодые люди уже не знали ничего, кроме «великого Сталина», партии, коммунизма.

Но шок прошел, и молодые люди стали думать, кто они? Зачем они в этом мире? Официальная пропаганда не давала ответы на эти вопросы.

И тогда они отвечали себе – мы русские! И это, прежде всего. Но дальше что? Какие ценности главные?

Василий Иванович Белов – классический представитель русских писателей позднего СССР, он понимал, что Россия и русские – это главная ценность. Но что дальше? Почему у нас такая судьба? Откуда нам на голову свалилось все это – мировая революция, строительство коммунизма, интернациональный долг?

В одном из рассказов Белова старушка, у которой внук погиб в Афганистане, «выполняя интернациональный долг», старушка эта думает в

тоске – что за долг такой? Сроду мы никому должны не были?

Вот это и было основное в том настроении русских писателей - мы, русские, никому ничего не должны!

Опять же молодому поколению трудно все это понять. Но в этом славном СССР была постоянная долбежка, промывка мозгов – «вы должны», «есть такое слово – надо!» И мы видим, как эта долбежка возвращается. Под иным соусом, не скажешь же прямо, что: «вы должны делать все, как мы скажем. Потому что мы теперь главные в этой стране». Они теперь за дружбу народов стали опять бороться, и нравственности нас учат.

А тогда русские были должны великому Сталину, что он нас облагодетельствовал своим гением, великому Ленину, великой партии,которая нас ведет, туда, куда считает нужным! Мы были должны мировомупролетариату! Потом пролетариат, когда уж это стало совсем смешно, заменили на «прогрессивное человечество». И мы, русские, должны всембратским народам нашей великой страны.Что должны? Да все должны! Помогать им, защищать их, создавать им язык, содержать их, вести в светлое будущее. Русские писатели-деревенщики середины 60-х годов восстали. Это восстание в защиту прав русских было яростным. Не случайно немецкий режиссер-бунтарь Райнер Вернер Фассбиндер включил фильм Шукшина «Калина Красная» в число десяти своих любимых фильмов. Он все понял в этом фильме. Это был бунт!

В этом фильме есть символический эпизод, главный герой, оторвавшийся от своих корней, приходит после скитаний на встречу с матерью, она его не узнает. И он не в силах сказать, что он ее сын. После чего герой рыдает со словами: «Это же мать моя». Мать – это Россия, которую заставили предать, отречься от нее.

Губернатор Астраханской области: За «экстремизм» детей надо сажать родителей

Оригинал взят у vici в Губернатор Астраханской области: За «экстремизм» детей надо сажать родителей
Программу, которая позволила бы привлекать к ответственности родителей, чьи дети позволяют себе экстремистские высказывания и поступки, планируют принять власти Астраханской области, сообщает «Интерфакс».

Агентство приводит слова главы региона Александра Жилкина, который отметил, что отношение к окружающим у ребенка формируется в семье.

«Когда ребенок рождается, он не знает, кто он — русский, казах, лезгин. Родители должны отвечать за слова, произнесенные на кухне», — заявил Жилкин на заседании областного этноконфессионального совета.

Кроме того, в регионе необходимо отслеживать экстремистские публикации в Интернете, добавил губернатор.
http://www.stavropolye.tv/sfdnews/view/52743

Альтернативка от Крылова

Вы их даже не представляете Точка расхождения с текущей историей — 10 декабря 2011 года. — Ну всё, — говорит Севастьянов, наливая чай из пузатого ресторанного чайника. — Они его продавят. В телевизоре Пархоменко — мордастый-бородастый, по виду одесский биндюжник, Фроим Грач из бабелевских рассказов — кричит с думской трибуны, что революция должна уметь себя защищать и что страна буквально задыхается без нового закона об экстремизме. — Ленина цитирует, — зачем-то сообщает Александр Никитич и прихлёбывает горяченького. — Он у них в крови, они все потомки комиссаров, — пытается подхватить тему какой-то малознакомый мне товарищ, но Севастьянов давит его взглядом, и тот растерянно затихает. — Ленин у них в крови, — сообщает Александр Никитич, выдержав паузу, — потомки комиссаров, всё правильно... Но дело не в этом. За ними стоит объективный ресурс. Вот смотрите, — он начинает загибать пальцы, — у них была огромная финансовая и медийная подпитка. Про финансы я не говорю, банкиры дали деньги на свержение Путина, это был вопрос, решённый ещё на всемирном форуме... — Севастьянов чешет в бороде, вспоминая какой-нибудь всемирный форум, который был перед Декабрём, но потом бросает это малоинтересное занятие. — «Новая газета», «Серебряный дождь», всякие... — он запинается, — всякие интернетные ресурсы. — У Путина вообще весь телевизор был, все федеральные телеканалы, — не соглашается Володя Тор, пододвигая к себе хлебницу. — А вот это как раз ничего не значит! — Севастьянову нравится спорить, но возражений он не любит. — Все журналисты сочувствовали белоленточным, все! За двадцать лет либералы подготовили тотальное медийное превосходство именно в журналистском корпусе! Помните эти передачи с площади Революции? Как они красиво показывали этих — и в каком виде выставляли ОМОН? — По-моему, — вступаю в разговор я, — нормально показывали. Так там всё и было. Я же видел. — А вам теперь не стыдно, Константин Анатольевич, что вы там были? — иронизирует Севастьянов. — Собственными, можно сказать, ручками привели к власти врагов России и русского народа... — А Путин был прямо-таки марципанчик для русского народа? — не выдерживаю я. — Путин был исторически обречён! — с необыкновенной уверенностью сообщает Севастьянов. — Он должен был или уйти, или повернуться лицом к России и русским! Хотя скорее он бы ушёл, потому что его уже списали транснациональные элиты, — несколько сбавляет тон Александр Никитич. — Но это должно было произойти эволюционным путём! Э-во-лю-ци-он-ным! — голос его крепнет, бурая лужица чая в чашке чуть подрагивает. — А теперь смотрите, кто у власти! Пархоменко! Алла Гербер! Быков, наконец! — Быков в Думу не ходит, — язвительно замечает Максим Брусиловский. — Говорит, там скучно. — Зато из телевизора не вылазит, — замечает Тор. — Он оттуда и до того не вылазил, — не выдерживаю я. — Вот уж кто меньше всех получил, так это Быков. — А этот, как его, грузин... Фандорин! — кипятится Севастьянов. — Его же нельзя подпускать к культуре! А теперь он председатель думской комиссии... — Временный председатель, до июньских выборов, — уточняю я. — Выборы! Это будет фарс! Забудьте... — Александр Никитич продолжает кипятиться. — Они взяли власть и теперь не отдадут её никогда. Был только один шанс. Надо было тогда, десятого... — Что именно надо было? — уточняю я. — Давить, что-ли, танками? — Может, и давить! — пытается проявить кровожадность Александр Никитич, потом обречённо машет рукой. — Был шанс, — наконец говорит он. — Изолировать Лимонова и увести всех с площади Революции. Но не к Кремлю, а назад, от Кремля! — Никто бы не пошёл, — уверенно говорит Тор. — Не те были настроения. — Пошли бы. Надо было договориться с устроителями, с тем же Пархоменко, с Немцовым. Пообещать им что-нибудь, навешать лапши на уши. Лишь бы ушли. Например, на набережную Шевченко. — Восемьдесят тысяч на Шевченко не поместилось бы, — столь же уверенно говорит Тор. — Ну и ладно, растеряли бы половину по дороге... Или вот Болотная площадь. Туда можно было всех. Поорали бы и разошлись. А потом можно было затянуть процесс, как-то воздействовать... Может быть, пожертвовать Думой, но провести президентские выборы. — История не знает сослагательного наклонения, — сообщает кто-то, мне лично незнакомый. — Как получилось, так получилось. — А русское движение в той же самой заднице, что и прежде, — вздыхает Севастьянов. — Сейчас они примут закон об экстремизме и нас всех запретят. — Не примут, у Пархоменко всего десять голосов, — говорит Брусиловский, — ну ещё Яшин с Собчак, но это скорее антирейтинг. Навальный их не поддержит. — А кто такой Навальный? Исполняющий обязанности Президента, то есть фигура временная, — презрительно кривится Севастьянов. — И эта его политика — нашему и вашему! Вы же понимаете, что он просто пешка в руках Пархоменко и Гербер! И Быкова, наконец! Я представляю себе, как Быков вертит в руках долговязого и.о. Президента, и фыркаю. В телевизоре какая-то говорящая голова, заросшая по самые брови, — кажется, Гельфанд из президентского совета по науке — уверенно сообщает корреспонденту, что фракция Пархоменко голосов не набирает. — Понимаете, — нудит он, — вся беда в том, что в результате декабрьских событий мы получили и нелегитимную, и крайне фрагментированную структуру... я имею в виду Думу, — поправляется он, — которая не может принять ни одного понятного решения. Куда мы движемся, а главное, зачем — это неясно. Например, совершенно неясно, что в Думе делают левые. Вы помните предложение Удальцова о национализации собственности олигархов? Это безумие, что оно вообще было принято к рассмотрению... — Очень дельное, кстати, предложение было, — замечает Александр Никитич. Он не любит левых, не любит Удальцова, но неизменно одобряет практически все их выходки. Тут мобильник, лежащий на столе у Севастьянова, начинает звенеть и дёргаться. Александр Никитич смотрит на приборчик с неодобрением: он терпеть не может мобильные телефоны и пользуется ими только в случае крайней надобности. — Здравствуйте, голубчик, — говорит он в трубку таким тоном, что я на месте голубчика поёжился бы. — Да, есть минутка поговорить... Да, знаю... Что? Кто предложил? Я с этим типом на одном гектаре, прошу прощения у присутствующих здесь дам... — Севастьянов громко произносит грубое мужицкое слово, потом долго слушает. — Ну если так... Но только — слышите, только! — если у меня будут реальные рычаги. Ре-аль-ны-е! Я не намерен работать зицпредседателем и служить ширмой для каких-то политтехнологов! Если вам нужен зицпредседатель, пригласите какого-нибудь Милитарёва, — слово «Милитарёв» Никитич произносит с неописуемым отвращением. — Что? Когда встреча? Где? Он бросает в трубку ещё несколько слов, прощается, кладёт приборчик на стол. — Зовут в «Русский Имперский Союз», — сообщает он в пространство. — Говорят, что возглавить партию больше некому. Нужен старый, опытный боец, — в голосе его прорезывается сдержанное, солидное самодовольство. — А при Путине партию с таким названием не зарегистрировали бы, — вставляет свои пять копеек Брусиловский. — И что? — тут же вскипает Александр Никитич. — Важна суть, а не название. Вы их ещё не знаете, вы даже не представляете, на что они способны, — воздевает он перст к потолку. — Теперь системные либералы укрепятся, легитимизируют себя на июньских выборах и начнут систематическую ликвидацию русского движения. Мы о Путине ещё пожалеем, попомните мои слова. 10 декабря 2011 года — дата начала массовых протестных выступлений в Москве и других городах России. Последовавшие за этим события привели к т.н. «июньскому кризису», в результате которого власть в России перешла к Правительству переходного периода во главе с А. Навальным, сформировавшему т.н. «временную Думу» на основе квот для всех политических сил, принимавших участие в протестном движении. Принят Закон о политических партиях, ведётся подготовка к думским выборам, намеченным на лето 2013 года.


По ссылке и другие крыловские тексты тоже ничего.