February 21st, 2019

Назино - остров смерти на Оби

"Назинская трагедия – одна из самых страшных страниц российской истории ХХ века, символ бессмысленной жестокости системы ГУЛАГа. Всего за несколько недель мая – июня 1933 года на острове посреди Оби умерли от голода пять тысяч спецпереселенцев. Многие из них стали жертвами людоедства. Сейчас на пожертвования в Назино строят церковь, посвященную невинным жертвам ГУЛАГа.​

В начале 1930-х в Советском Союзе была восстановлена паспортная система, отмененная после революции. Почти сразу в городах начались массовые аресты "нарушителей паспортного режима". Кампания была инициирована ОГПУ, руководство которого планировало таким способом увеличить численность населения Сибири на три миллиона человек.

План Генриха Ягоды, одобренный Сталиным, был оформлен как постановление Политбюро об организации новых трудовых поселений в Сибири, Казахстане и на Дальнем Востоке. Исполнение возложили на милицию, которая хватала на улице каждого, кто не мог предъявить воспетую Маяковским краснокожую паспортину. Арестованных грузили в товарные вагоны и везли в Новосибирск, откуда на баржах они отправлялись по Оби на север. Однажды в середине мая 1933 года жители деревни Назино увидели множество горожан в потрепанной одежде, сгрудившихся на острове напротив деревни.

"За что вы попали сюда?" – спросили мы парня. Он ответил: "А ни за что. Был студентом в Москве. На выходных пошел в гости к тете – москвичке. Дошел до ее двери, стучался, но тетка не успела открыть дверь, потому что меня тут же схватили. Я был арестован как не имеющий при себе паспорта".

(Из воспоминаний крестьянки Феофилы Былиной)

Однажды он поехал в Новосибирск, пошел на центральный рынок. В это время рынок окружили, устроили облаву и арестовали тех, кто не имел при себе документов
"Сальников Кузьма Антонович, 1911 года рождения, из Новокузнецка, работал на шахте, был женат, имел двоих детей. Однажды он поехал в Новосибирск, пошел на центральный рынок. В это время рынок окружили, устроили облаву и арестовали тех, кто не имел при себе документов. Всех, в том числе женщин и детей, погрузили на баржу и увезли на остров Назинский. Еды не было. Людей мучил голод. Охрана бросала хлеб, когда ехала мимо острова. Кто схватит, тот и съест, остальным ничего не доставалось. В тех, кто пытался бежать, стреляли. Неизвестно, сколько Сальников пробыл на острове, но ему удалось бежать. Переплыв реку, он болотами вышел к людям. После побега работал в колхозах".

(Из воспоминаний Веры Пановой, жительницы Усть-Тыма)

"Люди там всякие были. Во время паспортизации их облавой взяла милиция в Томске и на баржу. И закрывали их там. Даже сам, этот, томский прокурор приезжал. У него два сына забрали. Люди выходили на улицу без документов, а их раз – и забирала милиция облавой. Прокурор тот своих сыновей вывез с острова".

(Из воспоминаний Алексея Вогулькина, жителя деревни Назино)

​Воспоминания жителей Назино и окрестных деревень в конце 1980-х годов записали участники экспедиции томского общества "Мемориал" – Николай Кандыба, Георгий Шахтарин и Вильгельм Фаст.

– Это было летом 1989 года. Мы арендовали в Томске речной катер и поплыли на север, – рассказывает Георгий Шахтарин. – Когда причалили к острову напротив деревни Назино, там ничего не было видно из-за высокой травы. Мы высадились на берег и почувствовали, что нас всех пробрала какая-то оторопь. Наверное, потому что мы знали о событиях 1933 года. А так, если не знать, то – красивое место, северная природа.

– Вы были первыми, кто расспрашивал жителей Назино о тех событиях. И тогда еще были живы очевидцы. Вам легко удалось их разговорить?

– Да, они охотно рассказывали. Это ведь самая известная история, случившаяся в Александровском районе при советской власти. Можно сказать, легендарная. Они все называют этот остров – Людоед или Смерть-Остров.

​"В нашей избе был в то время заезжий двор. Колхоз обязывал нас принимать проезжих. Цыгане едут – цыган принимали. Потом я выписывала квитанцию, сколько людей было, сколько лошадей, и колхоз нам платил. На квартиру к нам попадали и высланные. Однажды побывала у нас и старушка со Смерть-Острова. Ее везли этапом. У нас в избе была прихожая, комната и две спальни. Женщину провели в дальнюю комнату на ночлег, и я увидела, что у старушки на ногах срезаны икры. На мой вопрос она ответила: "Это мне на Смерть-Острове отрезали и зажарили". Вся мякоть на икрах была срезана. Ноги от этого мерзли, и женщина обертывала их тряпками. Она самостоятельно двигалась. Выглядела старухой, но в действительности ей было 40 с небольшим лет".

(Из воспоминаний Феофилы Былиной, жительницы с. Назино)

– Как жители деревни относились к соседству с таким мрачным местом?

– Абсолютно спокойно. Они косили на острове сено, а деревенские коровы плавали туда через речную протоку на пастбище. Все знали, что там происходило. Повсюду нам рассказывали о случаях людоедства, но для местных жителей – это просто давняя история.

В интервью, записанном участниками экспедиции, крестьянка Мария Панова рассказывала:

– Говорят, на острове было людоедство?

– Было, было. Привязывали женщин к лесинам, груди отрезали, икрянки эти вот отрезали.

– На ногах?

– Ну вот это вот мягкое место.

– И ели это мясо?

– Они жарили на костре и ели. Ну, голод был, голод.

"Я не знаю, кто их охранял, никуда не выпускали и работы им не давали и ничем не обеспечивали. А у нас заплот такой был с воротами высокими. А закрывать их зачем мы будем? Три семьи нас поселилось, еще ни скотины, ничего нету… Они и не закрывались у нас – ворота. Вот утром выйдешь – елки зеленые, полная ограда покойников, ступить негде. Прямо лежали, как бревна. Вот сидим мы, ребятишки, а они, значит, лезут в окно: помираю, погибаю, опустился и – готов".

(Из воспоминаний Александра Наумова, жителя села Усть-Тым)

​Кроме ни в чем не повинных людей без документов, случайно задержанных милицией, среди спецпереселенцев было немало уголовников-рецидивистов. Более выносливые и менее щепетильные, они были первыми, кто решился попробовать человеческое мясо.

В фондах томского мемориального музея "Следственная тюрьма НКВД" сохранились машинописные воспоминания сотрудника Александровско-Ваховской комендатуры Андрея Карагодина, который работал на острове охранником и полвека спустя записал по памяти сцену допроса одного из уголовников:

"В соседней комнате разместилась комиссия из Сиблага. Солидный голос сказал: "Садитесь!" и начался допрос. Я сразу же понял, что допрашивают кого-то из тех, кто жил на острове.

– Скажите, Гвоздев, это правда, что вы выбивали зубы больным и умирающим?

– Правда.

– Зачем?

– Чтобы добыть золотые коронки.

– Зачем?

– Поменять на махру. Курить же хочется. А у вахтеров за каждую коронку можно было бы получить спичечную коробку или целых две газеты, шоб цигарки крутить.

– Так... И много вы выбивали зубов?

– Сколько надо, столько и выбивал. В заначку не складывал. Все менял на махру, сам курил и друзей угощал.

– Ясно. А теперь вы, Углов. Это правда, что вы ели человечье мясо?

– Не, неправда. Я ел только печенку и сердце.

– Расскажите, как вы это делали, подробно.

– Очень просто. Как шашлык делают. Из ивовых прутиков делал шампурчики, нарезал кусочками, нанизывал на шампурчики, поджаривал на костерке.

– А у каких людей вы добывали себе мясо? У живых или у мертвых?

– Зачем же у мертвых. Это ж падаль. Я выбирал таких, которые уже не живые, но еще и не мертвые. Видно же, что доходит, через день-два все равно дуба даст. Так ему ж легче умереть будет... Сейчас, сразу, не мучиться еще два-три дня".

Назинское преступление ГПУ могло бы остаться нераскрытым – кто поверит рассказам крестьян? – если бы не расследование, которое по собственной инициативе провел Василий Величко, инструктор Нарымского окружного комитета партии. В июле 1933 года, по горячим следам, он опросил десятки человек, имевших отношение к организации лагеря смерти на острове у деревни Назино, а также записал показания местных жителей. Затем Величко в трех экземплярах отпечатал доклад, который отправил: в Москву – Сталину, в Новосибирск – Роберту Эйхе, в Нарым – секретарю Окружкома. После чего на полгода скрылся в тайге.

Одиннадцать страниц этого документа эпохи, рассекреченного в годы перестройки, впервые были опубликованы в сборнике "Спецпереселенцы в Западной Сибири" (Новосибирск. 1994 г.)

Так трудно переносился холод, что один из трудпоселенцев залез в горящее дупло и погиб там на глазах людей
"Люди начали умирать. Они заживо сгорали у костров во время сна, умирали от истощения и холода, от ожогов и сырости, которая окружала людей. Так трудно переносился холод, что один из трудпоселенцев залез в горящее дупло и погиб там на глазах людей, которые не могли помочь ему, не было ни лестниц, ни топоров. В первые сутки после солнечного дня бригада могильщиков смогла закопать только 295 трупов, неубранных оставив на второй день. Новый день дал новую смертность и т.д.

Сразу же после снега и мороза начались дожди и холодные ветра, но люди все еще оставались без питания. И только на четвертый или пятый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм.

Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках и штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку (так как она была в порошке), падали и задыхались, умирая от удушья".

Комендант Сулейманов кроме того, что избивал людей, при выдаче трудпоселенцам сахара поедал его (на глазах у всех) в невероятно больших количествах и теперь, по его собственному заявлению, "потерял всякий вкус". В результате всего – из 6100 чел. выбывших из Томска и плюс к ним 500-600-700 чел. (точно установить не удалось), переброшенных на назинские участки из других комендатур – на 20 августа осталось – 2200 человек. Все это, особенно остров, осталось неизгладимой метой у всех трудпоселенцев. Даже у отъявленного рецидива, видевшего виды на своем веку. Остров прозван "островом смерти" или "смерть-остров" (реже – остров людоедов). И местное население усвоило это название, а слух об том, что было на острове, пошел далеко вниз и вверх по рекам".

В доказательство того, насколько назинские события потрясли всех, кто с ними соприкоснулся, автор доклада приводит слова народных песен, сложенных тем же летом на берегах Оби:

Трудно нам братцы в Нарыме,

Трудно нам всем умирать,

Как пришлося на Острове Смерти

Людоедов нам всем увидать...

Боженька, боженька миленький,

Дай мне ножки до весны.


Комментарий Величко: "Дело в том, что у людей страшно опухали и еще опухают ноги".


Не придет мать с горячей молитвой

Над могилою сына рыдать.

Только лес свою песню Нарымскую

Будет вечно над ней напевать.

(Из песни "Между топких болот")

Доклад Величко заканчивается описанием картины, которую представлял собой Назинский остров после эвакуации выживших в другие, более благоустроенные участки Александро-Ваховской комендатуры:

"На острове сейчас травы в рост человека. Но местные жители ходили туда за ягодами и вернулись, обнаружив в траве трупы и шалаши, в которых лежат скелеты".

Томская экспедиция "Мемориала" в 1989 году также записала рассказы старожилов, которые посещали остров после ликвидации лагеря:

"Когда вода ушла уже, тут покос стал – сено косить. Ездила я с Тверитинскими на покос. И вот че они руки моют? Я нос зажму, свой остяцкий нос и думаю: че они это? А они возьмут руки помоют и опять побегут. Ну вонища, люди разложились, какой-то месяц они наверху еще лежат. И вот набрали зубы золотые. И договорились их в Торгсин сдать. Раньше Торгсин в Александровском был. Там золото принимали. И у кого есть золото – сдавали. Ну там всякие хорошие тряпки, всякие макароны, съедобица всякая"

(Из воспоминаний Таисии Чокаревой, жительницы Назино, 1913 г. р.)

Письмо Величко вызвало большой скандал в аппарате ЦК и руководстве ГПУ. Осенью 1933 года для расследования обстоятельств массовой гибели спецпереселенцев в Назино прибыла комиссия Сиблага. Следствие подтвердило факты, изложенные в докладе, после чего все материалы были засекречены. Самого автора доклада, когда он решился выйти из тайги, уволили с должности инструктора. Величко ушел в журналистику, был военным корреспондентом "Правды" и дошел до Берлина. После войны опубликовал несколько романов о социалистических преобразованиях в Сибири: "О великом и вечном", "Посевы солнца", "Искаженный бог" и другие. Написать книгу о том, что он видел в Назино, Василий Величко так и не решился.

Во время экспедиции 1989 года члены томского общества "Мемориал" провели так называемую "паспортизацию" Назинского острова – данные об этом месте занесены в реестры Министерства культуры, и с тех пор остров является объектом исторического наследия России.

– Мы стараемся сохранять память о событиях 1933 года, – рассказывает сейчас глава Назинского сельского поселения Валерия Штатолкин. – В прошлом году собрали пожертвования и начали строить церковь, посвященную невинным жертвам ГУЛАГа. Сейчас храм почти готов. Каждый год в июне мы возлагаем венок у креста, стоящего на острове с 1993 года. Но в этот раз не получилось – высокая вода, остров затоплен почти целиком."
https://www.sibreal.org/a/29293884.html

А. Васильев. «Русский голос должен быть слышен»: к 100-летию со дня смерти профессора Кулаковского

"Словосочетание «Киевский клуб русских националистов» сегодня звучит как набор звуков из параллельной вселенной, а между тем в последнее десятилетие существования Российской империи организация с таким названием успешно существовала в «матери городов русских».

ККРН

Создание клуба стало, с одной стороны, результатом бурного оживления общественной жизни России, вызванного революцией 1905 г. и, с другой стороны, реакцией на революционное потрясение.

Инициаторами его появления стали профессор медицины Василий Егорович Чернов и общественный деятель, юрист Анатолий Саенко. Клуб был внепартийным и объединял в себе, используя формулировку Шульгина, «людей разных политических оттенков, но одинаково любящих свою родину».

Как сказано в первых же строках устава организации она «имеет целью распространение в обществе идей русского национального самосознания и объединение людей, стоящих на почве принципов национально-русской государственности».

Особое внимание в деятельности клуба уделялось противостоянию с украинским национализмом. В пятом, самом пространном пункте из первого параграфа устава клуба говорилось:

«Русский народ существует только один. Никакого малорусского или «украиньско-руського» народа нет, а есть только южно-русская ветвь единого Русского народа. Украинофильское движение представляет собой явление в такой же степени вредное, как и беспочвенное».

В 1909 г., т.е. уже на второй год существования клуба в нем состояли 326 человек, а к 1913 г. — 738 членов. Это были ученые, священнослужители, отставные военные, купцы, землевладельцы, общественные деятели.

Члены клуба, согласно уставу, разделялись на почетных (например, профессор Сикорский), действительных членов, членов сотрудников и членов-учредителей, т.е. тех, кто вступил в клуб еще до его открытия, и «составивших его первое, учредительное собрание».

Среди членов-учредителей Киевского клуба русских националистов был и выдающийся русский историк и археолог профессор Императорского Киевского университета Св. Владимира Юлиан Андреевич Кулаковский

Ранние годы

Юлиан Кулаковский родился 25 июля 1855 г. в местечке Поневеж Ковенской губернии Российской империи (сейчас г. Паневежис, Литва). Отцом его был священник Андрей Кулаковский, кандидат богословия и законоучитель (третье лицо в педагогической иерархии после директора и инспектора) местной гимназии. Он умер, когда Юлиану было всего пять лет, и мальчик, вместе с четырьмя сестрами и двумя братьями, остался сиротой. Мать будущего знаменитого историка Прасковья Самсоновна Бренн происходила из «семьи одного из видных деятелей эпохи воссоединения западно-русских униатов».

В 1839 г. произошло судьбоносное для края событие — Полоцкий собор, на котором греко-католическое духовенство Белорусской и Полоцкой епархий объявило о разрыве Брестской унии с Римом 1596 г. и возвращении в лоно Русской православной церкви. Вслед за священниками массово возвращалась в православие и их паства. Это событие положило предел процессам полонизации края и стало основой для последующего роста русского национального самосознания его населения.

Административную поддержку этому движению оказывал гродненский губернатор Михаил Муравьев, а инициатором собора стал епископ Иосиф Семашко, который так говорил о себе: «…я с детства имел… душевное влечение к России и всему русскому… Неизмеримая Россия, связанная одною верою, одним языком, направляемая к благой цели одной волею, стала для меня лестным, великим отечеством, которому служить, благу которого споспешествовать считал я для себя священным долгом — вот сила, которая подвигла меня на воссоединение униатов, отверженных в смутные времена от величественного русского православного древа…»

Однако подлинный перелом в государственной политике в западных губерниях произошел только после восстания 1863 г., об опасности которого заранее предупреждал правительство митрополит Иосиф.

Гимназия в Поневеже, где ранее преподавал отец Юлиана Кулаковского, была закрыта властями из-за неблагонадёжности. Во время польского восстания, преподаватели и учащиеся гимназий Северо-Западного края приняли в нем самое активное участие.

Среднее образование Кулаковский получил в гимназии Вильно. В те годы ее директором был историк-славист Петр Бессонов, известный своей приверженностью к «западнорусскому» направлению общественной и научной мысли, рассматривавшему белорусов как неотъемлемую часть русского народа.

Человеком, сохранившим западные губернии в составе России, был Михаил Муравьев, ушедший к тому времени на покой после продолжительной и плодотворной государственной службы и вновь призванный на нее в должности Виленского генерал-губернатора.

В подавлении восстания, движущей силой которого была польская шляхта, католическое духовенство и близкая им по духу национальная интеллигенция, Муравьев, помимо армии, опирался на массы белорусского крестьянства. Он был готов противопоставить крестьян «польским плантаторам», не побоявшись поставить национальную солидарность выше сословной.

Историк Лукьян Солоневич (отец знаменитого публициста Ивана Солоневича) так описывал сложившуюся ситуацию: «Польский мятеж открыл глаза на действительное положение вещей и русскому правительству, и русскому обществу. Простой народ остался верен русскому правительству и этою верностью заставил обратить внимание на свою национально-русскую старину, на своё право считаться русским не только в силу территориальной принадлежности к России, но и по существу — по историческим преданиям, вере, языку и чисто русскому укладу общественной и семейной жизни».

Деятельность Муравьева-Виленского в Северо-Западном крае вызывала яростные нападки со стороны либералов и народников. Ему пытались навязать ярлык «палача» и «вешателя». На первый взгляд парадоксально, но при этом среди части охранителей он прослыл едва ли не «революционером» и «социалистом».

Такое сложное отношение российского общества к графу Муравьеву-Виленскому требовало определенного гражданского мужества, чтобы публично выступить с одобрением фигуры усмирителя польского мятежа. Когда в 1898 г. на всенародно собранные средства в Вильно был открыт памятник Муравьеву, Юлиан Кулаковский, тогда уже профессор Киевского университета, отозвался на это событие статьей в консервативном «Киевлянине» (№ 309) Василия Шульгина, где дал графу такую оценку:

«Вся история жизни Муравьева говорит нам о том, что это был идейный человек с твердой волей, с крепкими убеждениями, крупной энергией и неподкупной честностью».

Помимо чисто административно-полицейских мер, в рекомендациях, поданных правительству завершившим свою виленскую миссию Муравьевым, Кулаковский отмечает и методы «мягкой силы», которые были сколь эффективны, столь и близки ему лично. Муравьев рекомендовал «стремиться к просвещению крестьянского населения и к утверждению православия; поддерживать русское духовенство и строго следить за католическим; умножать число русских школ; правильным преподаванием истории уничтожить превратное и враждебное нам направление».

Второй фигурой, которая твердо встала на державные позиции во время польского восстания 1863 г. и вызванного им смятения во власти и обществе стал Михаил Катков — наиболее национально ориентированный из русских консервативных публицистов той эпохи. Он развернул в прессе громкую кампанию в поддержку жестких мер и возглавил русское общественное мнение, развернув его от либерального полонофильства.

Взгляды Каткова на национальный вопрос можно охарактеризовать следующим его высказыванием:

«Мы полагаем, что на всем пространстве Русской державы не может быть признаваема никакая другая политическая национальность, кроме русской. Признавание всякого другого племени или населения какой-либо части государства за особую политическую национальность было бы равносильно признаванию в России, кроме русского подданства, еще иных подданств… это противоречило бы как всей прошедшей истории, так равно и ныне действующим основным законам. В этих положениях, как мы уверены, никто не отыщет и тени чего-либо насильственного или неприязненного в отношении к инородцам; в них выражается только одна несомненная истина, что русское государство есть только Русское государство и что подданство в России может быть только русским подданством».

Однако помимо публицистики у Каткова было еще одно приоритетное направление деятельности — образование. Он был одним из тех, кто стоял за внедрением в Российской империи программы классического гимназического образования, т.е. среднего образования, основанного на изучении древних языков (греческого и латыни) и античного культурного наследия.

Эти принципы были реализованы Катковым в созданном им Московском лицее цесаревича Николая, неофициально именуемом «катковским лицеем». В 1871 г., за год до того, как учебное заведение стало государственным, в него поступил Юлиан Кулаковский.

Кулаковский вновь вернется в стены лицея уже после окончания историко-филологического факультета Московского университета. С 1875 г. Михаил Катков займет пост его директора, а в 1876 г. в качестве тьютора туда будет принят Юлиан Кулаковский.

Их сотрудничество не прервется и после того, как спустя два года Кулаковский оставит тьюторскую должность. Позднее, он будет публиковаться в катковском журнале «Русский вестник», и, наконец, станет автором некролога (неопубликованного) знаменитому русскому мыслителю и публицисту.

Таковы истоки общественно-политических взглядов Кулаковского, которые проявят себя уже во время его жизни в Киеве. Однако, прежде чем стать заметным общественным деятелем столицы Юго-Западного края, ему предстояло проявить себя на научном поприще.

Юлиан Кулаковский — знаменитый историк

В 1878 г. Кулаковский был направлен Министерством народного просвещения в научную командировку в Европу. Решающее значение на формирование Юлиана Кулаковского как исследователя оказала его учеба в Берлинском университете, где преподавал Теодор Моммзен — великий немецкий ученый, за труд «Римская история» удостоенный нобелевской премии по литературе (1902). Кулаковский провел в Берлине зимний семестр 1878/1879 и летний семестр 1879 гг., посещая лекции и эпиграфический семинар Момзена.

Можно выделить три периода и три основных направления научного творчества Юлиана Кулаковского. Первый из них, пришедшийся в основном на 1880-е гг. посвящен изучению Древнего Рима.

По возвращении из Европы в 1880 г. Кулаковский защищает диссертацию на право преподавания в университете на тему «Надел ветеранов землею и военные поселения в Римской империи», написанную им на материалах момзеновского семинара, а следом за ней магистерскую «Коллегии в древнем Риме: Опыт по истории римских учреждений».

Кулаковский переезжает в Киев, где преподает латынь, римскую историю, литературу в университете и на высших женских курсах. Здесь он развивался как филолог-классик, эпиграфист, специалист по истории Древнего Рима. Своеобразным итогом этого этапа стала защита в 1888 г. докторской диссертации «К вопросу о начале Рима».

В 1891 г. Кулаковский прочитал публичную лекцию: «Христианская церковь и римский закон в течение первых двух веков», которая сразу же приобрела скандальную известность. Историк доказывал, что гонения на христиан были вызваны не нетерпимостью римского государства, которое было индифферентно к религии, а тем общественным напряжением, которое провоцировали ранние христиане.

Лекция вызвала бурную полемику, выходящую за сугубо академические рамки, в пылу которой Кулаковский удостоился от представителей консервативных кругов прозвища «Юлиан Отступник».

В 1890 г. по поручению Императорской археологической комиссии Кулаковский проводит свои первые археологические раскопки в Керчи, которые затем будут им производится и в других местах Крыма, а также в Ольвии. Здесь впервые Кулаковский соприкасается с сармато-аланской и византийской проблематикой. Этот этап научного творчества Кулаковского венчает работа «Прошлое Тавриды: Краткий исторический очерк», первое издание которой вышло в 1906 г.

И, наконец, с начала 1900-х годов интерес его постепенно смещается к истории Византии. Помимо разработки ряда частных вопросов, сообразным прологом к написанию грандиозной обобщающей работы стал перевод и издание сохранившейся части труда позднеримского историка Аммиана Марцеллина.

Именно на последнем поприще Кулаковским будет создан главный научный труд своей жизни: первая в русской историографии история Византийской империи. Кулаковский успел выпустить три тома этой работы (первый вышел в 1910 г.), охватывавшие только начальный период тысячелетней истории державы ромеев, а первый из них даже успел выдержать второе издание (1913). Интерес к книге был значителен, первый тираж разошелся всего за год. Четвертый том так и не увидел свет, а рукопись его сгинула в революционном лихолетье.

Современный санкт-петербургский историк Александр Грушевой так охарактеризовал «Историю Византиии» Кулаковского в предисловии к ее второму современному изданию: «Это своего рода талантливо и ярко написанная историческая летопись первых веков византийской истории и — в отличие от других общих работ этого времени по византинистике — с хорошо ощутимыми политическими симпатиями и антипатиями автора».

Судя по воспоминаниям философа Валентина Асмуса, слушавшего его лекции в 1914 г., Кулаковский производил сильное впечатление на аудиторию даже на закате своей преподавательской карьеры:

«Кулаковский был уже старик, но чрезвычайно бодрый, живой и энергичный. На нем был ладно сшитый штатский костюм, нарядные ботинки и изысканные носки. Войдя в аудиторию, он быстро поздоровался, оглядел нас очень строгим взглядом и сразу, без всяких предисловий начал чтение. Читал он энергично, стремительно, и каждая фраза говорила о большой учености, о безупречном владении предметом, о педагогическом мастерстве. Никакими записками, конспектами он не пользовался. (…)

Лекции были содержательны и интересны, а темперамент Кулаковского делал их живыми, порой драматичными. Мы в полной мере оценили эти качества Кулаковского, когда он дошел до Плавта и начал анализ содержания его комедий. В аудитории часто раздавался дружный хохот. (…) Свои мастерские пересказы Кулаковский вел крайне серьезно, без тени улыбки, — в то время как, слушая его, мы часто смеялись безудержно».

Асмус, сам человек глубоко православный и, несмотря на то что был даже лауреатом Сталинской премии, крайне негативно настроенный по отношению к советской власти, уточнял, что «темперамент Кулаковского был темперамент политический. Это был профессор, не скрывавший своих «правых» политических убеждений, его чтения были насыщены политической тенденцией. И герои самого историко-литературного процесса, и ученые корифеи — западные и отечественные — истории римской литературы изображались в его курсе как носители доблестных или вредных политических начал, ими олицетворявшихся. Такими были в изображении Кулаковского и Энний и Лукреций, и Цезарь и Цицерон, и Курциус и Моммзен».

Однако убеждения замечательного профессора были по вкусу далеко не всем. Вот как отзывался о Кулаковском и его друге и единомышленнике профессоре Тимофее Флоринском советский педагог и психолог Павел Блонский, участвовавший в революционной деятельности сперва в партии эсеров, а с 1917 г. — большевиков:

«Деканом у нас был Т. Д. Флоринский, крайний черносотенец, мечтавший об объединении всех славян под скипетром русского царя. Украинцы его ненавидели, так как он считал украинский язык лишь одним из наречий русского языка и во всем украинском видел украинский сепаратизм. Понятно, я не посещал его лекции, тем более что вокруг него концентрировались всегда все наши националисты. Он читал нам славяноведение, и, к счастью для меня, по его предмету был не экзамен, а только коллоквиум, без отметок и притом легкий (…) Секретарем факультета был Ю. А. Кулаковский. Это был еще более крайний черносотенец, исступленно поющий «Боже, царя храни» во всяких «патриотических» манифестациях».

Юлиан Кулаковский — русский националист

Помимо научной и преподавательской деятельности, Кулаковский вел огромную общественную работу — состоял в руководстве ряда научных и просветительских объединений, занимался проблемой реформы средней и высшей школы, публицистикой, активно участвовал в интеллектуальной жизни России рубежа столетий (контактировал с Владимиром Соловьевым, Афанасием Фетом, Вячеславом Ивановым и т.д.).

В предисловии к первому изданию «Истории Византии» Кулаковский отмечает, что к написанию этого труда его подтолкнула не только логика развития собственных научных интересов, но и общественные процессы:

«Наше русское прошлое связало нас нерасторжимыми узами с Византией, и на этой основе определилось наше русское национальное самосознание. Теперь, когда ввиду совершившегося перелома в нашем политическом строе, наше народное самосознание особенно нуждается в просветлении своих основ, принесена неведомо зачем тяжелая жертва в ущерб народному делу. Те люди, которым было вверено верховное руководство делом русского просвещения, отказались в системе высшего образования от того элемента, который дает ему силу и мощь в Западной Европе.

Устранение греческого языка из программы среднеобразовательной школы является добровольным принижением нашего просвещения перед тем его идеалом, который живет и действует в Западной Европе. Ущерб, причиненный делу просвещения, ставит печальную перспективу для нашего будущего. Хотелось бы надеяться, что рост русского самосознания и просвещения, а также более глубокое ознакомление с историей просвещения на Западе, вызовут в русском обществе сознание потребности восстановить на нашей родине то первенство греческого гения в системе высшего образования, которое водворила у себя Западная Европа. Быть может, поймем и мы, русские, как понимают в Европе, что не в последнем слове современника, а в первом слове эллинов заключено творческое начало высокой европейской науки и культуры».

Ратуя за развитие национального самосознания, профессор Кулаковский активно участвовал и в политической жизни страны. С 1906 г. он состоял в старейшей монархической организации «Русское собрание». Но особое место занимает участие Кулаковского в деятельности Киевского клуба русских националистов, одним из основателей которого он стал. На некоторое время Юлиан Андреевич был даже избран в состав руководящего органа — Комитета клуба, и хотя вскоре вышел из него, целиком поглощенный византийскими исследованиями, тем не менее свою деятельность в самом клубе не прерывал.

Современный киевский биограф Юлиана Кулаковского, автор монографии о нем и предисловия к современному изданию «Истории Византии», следующим образом отзывается о политических взглядах ученого: «этот вопрос слишком болезнен, чтобы муссировать его подробно». Подобные стыдливые ремарки буквально рассыпаны по его публикациям.

Наверное, можно понять современного историка-киевлянина, глубоко чуждого идеалам объекта своих штудий. Между тем, нет ничего болезненного или тем более постыдного в том, что киевский профессор был искренним русским патриотом, пылко поддерживал существовавший монархический строй и с крайней неприязнью относился к украинскому сепаратизму.

А вот как писал о Кулаковском в 1919 г. знаменитый крымский историк и археолог Арсений Маркевич (также сын православного священника из Северо-Западного края):

«Чувство любви к родине не носило у него характер узкого местного патриотизма. Юлиан Андреевич был глубоко русский человек, пламенно любивший Россию, ее мощь и величие в прошлом, горел надеждой на ее светлое будущее и до глубины души он страдал по поводу развала России и внутреннего ее нестроения в последнее время. Своих убеждений он не скрывал, выражал их открыто; его искренность, благородная смелая прямота его идеализм были всем известны и вызывали уважение к нему в кругах людей других убеждений».

Но предоставим, наконец, слово самому профессору Кулаковскому. Его политические взгляды можно уяснить из выступления на одном из заседаний ККРС в 1911 г.:

«Русский национализм немыслим без монархических начал. Народностью же является то, что выделилось из комплекса качеств и особенностей народа, и несмотря на значительный промежуток времени осталось непоколебимым… Необходимость для России в народном представительстве, Государственной Думе, несомненна: тем более это для нас ценно, что идея народного представительства идет сверху, с высоты Царского престола. Русский голос должен быть слышен, в основу же всего русскую народность, а это даст возможность крепко блюсти русские интересы и задачи русского национализма».

Увы, пройдет всего несколько лет, и русский голос зазвучит все тише не только в Киеве, но и по всей стране.

Последние годы

Личные утраты и нависшие над Россией исторические испытания практически синхронно обрушиваются на Юлиана Андреевича. В 1913 г. умер его старший брат, единомышленник профессор-славист Платон Кулаковский. Спустя год не стало и супруги Любови Николаевны. Кулаковский тяжело переживал смерть близких.

Начавшаяся война принесла новые испытания. Ученый неотступно следил за вестями с фронта, пропуская их через себя. В 1915-1916 гг. Киевский университет пребывал в эвакуации в Саратове. Переезд отрывал Кулаковского от работы над «Историей Византии» и тяготил. Но и в эти годы, несмотря ни на что, он не оставлял общественно-политической деятельности. В августе 1915 г. Кулаковский принял участие в Саратовском совещании представителей монархических организаций, которое было созвано с целью координации правых движений для предотвращения «новой смуты», симптомы которой уже проявили себя спустя год с начала войны.

Но эти усилия были тщетны. Избежать смуты не удалось.

Сын Юлиана Андреевича Сергей так описывал реакцию отца на Февральскую революцию: «Дней десять он хворал, даже лежал в постели, что для него редкость. Сильно потрясли его события. Да кого не потрясли они!» От этого потрясения Кулаковский уже не оправился. В мае 1917 г. Сергей Кулаковский писал: «Нервы его расшатаны до крайности, стонет и часто желает смерти. Помочь ничем нельзя — везде один развал, но никто так страшно не отчаивается, как он».

Арсений Маркевич в некрологе, вышедшем в последнем томе Известий Таврической ученой архивной комиссии, так описывал последние годы жизни знаменитого историка:

«Политические события, шедшие с необыкновенной быстротой, после некоторого подъема в начале войны и проблеска надежд на освобождение славянства от немецкого гнета и возрождение его, надежд на освобождение нами проливов и занятие Константинополя, наносили ему одну рану за другой, терзали его, убивали одну его надежду за другою, — и им стал овладевать пессимизм, доходивший порой до отчаяния».

Далее Маркевич цитирует письмо Кулаковского от 4 июня 1917 г.:

«Уныние и безнадежность, одолевшие меня и все усиливавшиеся, превратили меня в живой труп, убили всякую волю и энергию… Я страшно томлюсь и страдаю от невозможности чем-нибудь заняться. Налегла на Русь черная полоса, в которой нет просвета… Идет развал великой единой Руси, которая имела свои великие мировые задачи и мощь для их выполнения. Перебили спинной хребет живого существа, и оно трепещет конвульсивно всеми своими членами. Страшно до ужаса, и жить нечем. От худого идем к худшему… Что выйдет из этого хаоса? У меня нет сил переживать это страшное настоящее».

В таком «угнетенном и мрачном» состоянии, фоном для которого были киевские политические катаклизмы и ухудшение его собственного здоровья, великий ученый провел последние два года жизни.

5 февраля 1919 г. власть в Киеве вновь, и не в последний раз, переменилась. В город опять вошли красные. Через девять дней, 14 февраля, в своей постели скончался член Киевского клуба русских националистов профессор Иван Сикорский. А еще через неделю пришел черед и Юлиана Кулаковского.

«Скончался папа 21-II н. с., уснул без всякого страдания от своей давней гостьи — чахотки, которая развилась в нем благодаря всему, что нас окружает. Кончина мамы, а раньше — дяди Платона, крушение идеалов государственности, мрак и неведение — не болезнь — свели его в могилу», — читаем мы в переписке Сергея Кулаковского.

Уже тогда людям круга Сикорского и Кулаковского такой уход из жизни казался лучшим исходом. По свидетельству Сергея Кулаковского, друг и соратник его отца профессор Тимофей Флоринский «завидует папе, как и другие». Предчувствия не обманули его, своей смертью историку умереть не дали: 2 мая 1919 г. старик был расстрелян чекистами вместе с еще 53 заложниками. Как писал по этому поводу уцелевший профессор медицины Рейн, «в безобразных условиях советской действительности быстрая смерть была облегчением».

Через несколько месяцев после того, как Киевом ненадолго овладели Вооруженные силы Юга России, тело Флоринского было перезахоронено на Аскольдовой могиле. Могила же Юлиана Андреевича Кулаковского сегодня утрачена.

В советские годы не только могила, но и само имя профессора Кулаковского было практически предано забвению. Исследователь научного наследия Кулаковского Андрей Пучков отмечает, что ссылки на его ключевые работы, включая «Историю Византиии», невозможно встретить в отечественных исторических трудах 1930-х — 1980-х гг. И только с падением советской власти начинается повторное, хотя к сожалению и несколько одностороннее новое открытие этого замечательного историка. Издаются книги и статьи о нем, переиздаются, и пользуются неизменной популярностью, его собственные работы. Русский голос Юлиана Андреевича звучит все громче, и эта юбилейная заметка тому подтверждение."

https://ukraina.ru/history/20190221/1022759101.html